25 chronological problems of the caucasian 1959.

Флора и ВОПРОСЫ ХРОНОЛОГИИ НЕКОТОРЫХ КАВКАЗСКИХ СПОРАДИЧЕСКИХ НАХОДОК КОЛЛЕКЦИИ ЗИНЧИ

Замечания, относящиеся к материалу коллекции Зичи, которые я изложил в ВведениІІ моей статьи онаходках, происходящих сдолин Баксана и Чегема (35, стр. 321) еще более действительны в отношении кавказских спорадических находок Коллекции Зичи. Последние были куплены Енё Зичи также во время его путешествия на Кавказ в 1895—1896 году и большей частью происходят из пяти мест, вернее областей. Это область р. Кубань, район Майкопа, Учкулан (у верхнего течения Кубани), Владикавказ (позднее Дзауджинау, затем Орджоникидзе) и Тбилиси. Находки впервые были опубликованы Белой Пошта в 1897 г. (44, стр. 407—433, табл. I—XI). К сожалению, представляется так, что в некоторых случаях данные о их местонахождении не совсем точны. Даже выдающийся исследователь Кавказа А. А. Иессен так пишет околлекции в одной из своих работ : «В составе собрания Зичии имеется ряд предметов, повидимому венгерского происхождения, включенных в его кавказскую коллекцию, вероятно, в результате грубой небрежности». (12, стр. 87, сноска 2.). Иессен здесь имеет в виду, в первую очередь, бронзовые кельты No No 24-26, бронзовый нож No 34 и бронзовые серпы No No 27—31, в кавказском происхождении которых он сильно сомневается.

Самыми древними спорадическими находками коллекции являются каменные полированные орудия из Маджар на Северном Кавказе (NoNo 1—13, 44, табл. І рис. 5—7 и 9.). Они относительно малых размеров, длина IX доходит до 2—8 см, их форма в большинстве стучаев долотообразна. Немного больше по размерам каменные орудия, подобные по форме топору No 1, табі. І, 2, известны из нескольких кавказских местонахождений, так например, из Северной Осетии (18, стр. 45, рис. 9/1, 2), из Грузии (6, стр. 97, рис. 271), из Кабарды (7, рис. 2/1) низ Абхазии (24, стр. 265, рис. 6/2), II относятся к III тыс. до н. э. Очень много каменных полированных орудий мы знаем также и среди материалов ранней группы большIIХ кубанских курганов. Е. И. Крупнов сравнивает осетинские находки со сланцевыми клиноВидными топорами, частыми в ранний и средний этап трипольской культуры (18, стр. 46.). Надо отметить, что более развитый вариант орудий этого типа был в употребленіІІ еще в начале медного века, в Майкопском этапе раннекубанской культуры (см. например, 11, стр. 200, хронологическая таблица I, рис. 1), и можно предполагать, что позже некоторые плоские медные топоры подражали этой форме. Из местонахождений примерно того же времени нам известны аналогии и к продолговатым каменным топорам, табл. 1, 1, (например, 24, стр. 255 1/1, 2 и стр. 265, рис. 6/1).

Каменный полированный проушной топор No 14 из Владикавказа, табл. І, рис. 4, относится скорее всего примерно крубежу ІІІ и II тыс. до н. э. Экземпляр более развитой формы публикуют Тальгрен из Кисловодских раскопок Самоквасова, упоминая о том, что установленная А. В. Шмидтом среднекубанская группа, к которой принадлежит большинство обнаруженных здесь находок, по его мнению, относится уже ко II тыс. до н. э. (47, стр 127, рис. 1 и стр. 144), и с этим совпадает новое хронологическое разделение Иессена (11, хронологическая таблица). Более отличные каменные топоры с отверстием для рукоятки мы знаем из горной области Балкарии среди памятников второй стадии (2000—1000 до н. э.) по Иессену (7, стр. 18 и табл. 1, рис. 1, 2, 6) и из Дигории в Северной Осетии (16, стр. 41, рис. 8), датируемые серединой II тыс. до н. э. На последних мы не находим никаких следов употребления и, таким образом, они по всей вероятности, служили парадными топорами или знаками власти, и мы должны оних упомянуть, поскольку они показывают переходную форму от нащего экземпляра к бронзовым топорам более позднего времени.

Ксамым древним кавказским металлическим орудиям относятся находящиеся в коллекции пять медных орудий типа топора-кирки :

No 19 из Кубанской облс., No 20—21 из Владикавказа, No 22 из Майкопской облс. и No 23 из Учкулана, табл. 1, 5—6, табл. 1, 4 и табл. І рис. 3. Среди них рабочий край топора No 19 и 20 является параллельным оси проушного отверстия, а рабочий край топоров No 21, 22, 23 и вероятно поврежденного No 22, является перпендикулярным коси проушного отверстия. Обух орудий No 19 и 20 является молотообразным. Топора-кирки No 21 и 22 плоские, а обух No 23 оканчивается клювовидным отростком.

В связи с происхождением этих орудий скорее всего можно думать об аккадских боевых топорах, обе стороны которых были перпендикулярными. В Тепе Гавре был обнаружен топор с пирамидальным обухом и оба рабочие конца его имели перпендикулярное направление удара. Д. Л. Коридзе публикует несколько медных клевцов из Закавказья, у которых стороны лежат в различных плоскостях. Это он объясняет тем, что закавказские топоры-Клевцы употреблялись уже не как боевое оружие, а как хозяйственные инструменты (14, стр. 135, рис. 1, стр. 138, рис. 2 и стр. 136). Закавказские клевцы находятся в генетической связи с ранними переднеазиатскими типами, являясь, по всей вероятности, местной кавказской продукцией, поскольку большей частью они найдены в богатых меднорудных районах. По мнеНЦІо Коридзе, ИХ ХІМический анализ показывает на то, что они изготовлялись из точно такого же материала, как и остальные восточногрузинские медные орудия того же времени.

При датировке закавказских клевцов Коридзе исходит из того, что Т. С. Пассек топор из Ерёжда относит к позднему периоду трипольской культуры, то есть приблизительно крубежу III и I тыс. до н. э. Упомянутые аккадская и тепе гаврская параллели указывают на первую половину III тыс. до н. э. и, таким образом, кавказские клевцы датируются Коридзе началом второй половины III тыс. до н. э. (14, стр. 136, 137).

Для точной датировки топоров-Кирок коллекции Зичи надо было бы знать больше северокавказских аналогий, однако представляется вероятным, что этот тип орудия здесь был более редким, чем в Закавказье. Среди материала больших кубанских курганов известны два топора-кирки, одну из которых (8, табл. XL рис. 2) можно сравнить больше всего снашей киркой No 21 ; другая из Майкопа (11, табл.І, рис. 8) пока что не имеет себе аналогий.

Кубанские курганы датированы различными исследователями с большими расхождениями, начиная с медного века до появления скифов на Кавказе, по абсолютной хронологии, от IV. тыс. до VII. в. до н. э. Но в последнее десятилетие особенно в результате исследования Иессена решение этого вопроса продвинулось значительно вперед ; но установление окончательной и точной хронологии можно ожидать только после новых археологических исследований и, главным образом, после раскрытия ІІоселений и закавказских местонахождений. Весь круг проблем снова резюмировал и разработал Иессен в своей статье, опубликованной в 1950 г. (11). Группу больших кубанских курганов он уже в 1935 г. разделил на более ранний, Майкопский, и более поздний, Новосвободненский, этапы развития и отнес всю группу примерно крубежу III и II тыс. до н. э., датируя первую подгруппу 2300 — 1900 г. до н. э., а вторую 2100-1700 (8, стр. 94, 11, гл. VI).

Те курганы, в которых были обнаружены упомянутые два топоракирки, Иессен причислил к более раннему, Майкопскому этапу развития. Принимая во внимание раннее появление орудий такого типа в Передней Азии и их распространение на Кавказе в направлении к югу и северу, представляется вероятным, что северокавказские орудия немного более поздние, чем закавказские и являются приблизительно одновременными экземплярам, найденным в Кубанских курганах.

Интересные проблемы поднимаются в связи с прикубанскими проушными топорами NoNo 17 и 18, табл. 1, рис. 2. Этот тип топоров был довольно распространенным на Кавказе, особенно в Прикубанье, в Майкопских и Новосвободненских группах. В первой группе их форма несколько более удлиненная, а во второй обух топора часто свисает и лезвие изогнуто. (11, табл. І, 7 и табл. 1, 6). Топоры, подобные этим экземплярам, публикует Тальгрен из Царской станцы (46, стр. 24, рис. 21/12), Иессен из Андрюковской станицы (111, табл. II, 6), Крунтнов из Северной Осетии (16, стр. 39, рис. 7/7), Любин из Южной Осетии (25, стр. 15, рис. 1/4), Куфутин из южногрузинских Триалетских курганов (21, стр. 17, рис. 16 |а). Они все относятся примерно ко времени рубежа III и II тыс. и к первой половине II тыс. до н. э.

Вопрос о происхождении этого типа топоров нельзя считать еще Окончательно решенным, поскольку, хотя их раннее появление и частое присутствие в прикубанских курганах, а также и наши современные сведения о богатых кавказских месторождений металлов ио

металлообработке делают вероятным их кавказское происхождение, мы не можем оставить без внимания и тот факт, что два родственных и все же различных типа топоров — с короткой проушиной ис длинной, выступающей по обеим сторонам проушиной — являются месопотамского и малоазийского происхождения, и уже появляются в этих областях в III тыс. до н. э. Из пранского местонахождения ТепеДжамшид нам также известен один экземляр, подобный нашему, датируемый приблизительно рубежом I и II тыс. до н. э. (45, рис. 249/53) с той разницей, что проушина сделана не способом литья, акованым методом путем сгибания одного из крыльев топора.

Во всяком случае, проушные топоры широко распространены на Кавказе, сначала медные, а затем, со второй половины II тыс. до н. э. и бронзовые. Их основная форма возникла, по всей вероятности, из одного типа неолитических топоров. Куфтин возможный прототип так называемых кобанских или колхидских бронзовых топоров, очень часто встречаемых и характерных для первой половины I тыс. до н. э., видит в абхазских экземплярах. Проушные топоры распространены II в Восточной Европе ; их местонахождениями на территории Венгрии в последнее время занимался Фридеш Кёсеги (42)

В связи с вышерассмотренными металлическими орудиями, обобщая, мы можем сказать, что они представляют собою большей частью материал, характерный для раннекубанской культуры, и их можно датировать в общих чертах временем от 2300 до 1900 г. до н. э. В Прикубанье в эту эпоху происходят значительные перемены. Развитие земледелия и скотоводства, освоение металлов, а также малоазийское, иранское и Закавказское культурное влияние ускорили развитие варварского общества, и началось возникновение патриархально-родового общества. Причину культурного единообразия Малой Азии и Закавказья мы должны искать главным образом в том, что население этих территорий находилось примерно на одном уровне экономического общественного развития.

Майкопский экземпляр медного ножа, двулезвийный ис короткой рукояткой No 32, таб.1. ПП, рис. 7, характерен для срубной культуры, Являясь довольно редким для Кавказа. Подобные ножи известны по находке из станицы Крымской и по одной случайной находке из Осетии (12, стр. 88, рис. 14/1, 2), но подобные встречаются и в бронзе, например, в Северной Осетии (16, стр. 64, рис. 23/1, 2). Наш медный экземпляр, по всей вероятност II, мы можем датировать, следовательно, второй половиной II тыс. до н. э. На Кавказе довольно редкими являотся и степные ножи, так называемого киммерийского типа, лезвие которых походит на лезвие нашего экземпляра, но имеет цилиндріїческую рукоятку и утолщение в верхней части лезвия.

Пока мы располагаем небольшим количеством материала для разъяснения развития прикубанских кинжалов, и имеющиеся материалы не разработаны в достаточной мере. На основании имеющихся данных, представляется вероятным, что в позднебронзовом этапе в Прикубаньи было в употребленІІІ несколько типов кинжалов, которые

своим клинками, в большинстве случаев треугольной формы или с закругленным острием, снабженными срединным II ребрами, походят друг на друга. Расхождение, главным образом, наблюдается в способе крепления рукоятки клезвию ; некоторые типы имеют короткий чере – нок, в других же он отсутствует, ІІ рукоятка прикрепляется к КЛІНІнку двумя-тремя заклепками. Близкий к прикубанскому кинжалу No 35, табл. 1, 5, экземпляр нам известен из раскопок Н. И. Веселовского в станице Чамлыкской (30, стр. 39, рис. 60), которого Иессен сравнивает скинжалом более архаического типа из станицы Бекешевской, хотя этот последний снабжен черенком (12, стр. 114—115, рис. 523). ІІодобные Кинжалы опубликованы затем Куфтиным пHпорадзе из Грузии (21, стр. 323 и 43, стр. 88, рис. 8/а), Крупновым из Каменномостского могильника в Кабардe (15, стр. 114, рис. 28/1) из моги. ІьНика Беахни-Куп в Северной Осетии (16, стр. 70, табл. VII, рис. 1). Перечисленные аналогии относятся все к одному периоду, к концу бронзового века ; наш кинжал мы можем датировать скорее всего примерно рубежом II и I тыс. до н. э.

Кавказское происхождение бронзовых кельтов No 24 и 26 и бронзовых серпов No 27—31 (44, табл. III, рис. 1-2, 5—8), которые по опІІсанию Белы Пошта являются прикубанскимії, Иессен подвергает самому сильному сомнению (12, стр. 87, споска 2). КнӀӀм я также не нашел соответствующих аналогий среди кавказских материалов. Кавказские кельты вообще являются более широким II II имеют два ушка, а серпы имеют другую форму, и их выделка значительно проще наших.

На Кавказе довольно часты медные, бронзовые и железные наКонечники копий. Они довольно единообразны по форме. По выделке Втулки их можно разделить на две большие группы. Для первой, более архаической группы характерна выделка втулки способом ковки, причем с одной стороны снизу втулка не замкнута, в другой группе, которая представлена гораздо большим количеством экземпляров, клинок часто немного короче, инвесь наконечник Копья 11зготовлен литым способом, таким образом, Втулка, круглая в сечении, полностью замкнута, постепенно утоньшаясь она доходит до конца клинка. Тот факт, что этот тип наконечников из меди, бронзы или железа с небольшими локальным и изменениями можно встретить на широких территориях, указывает, что они были в употреблении в течение очень длительного периода. Их мы находим в IIиркубанье (Иессен отсюда перечисляет 22 экземпляра, 12, стр. 111—114 и 11, табл. V, рис. 6, 7), в Грузии (26, стр. 231, рис. 9/1), в могильнике Верхняя Рутха (17, стр. 76, рис. 10), Caмтaвро (45, рис. 277 /1) в Цалкинских курганах, (20, стр. 28, рис. 17 (2), в Кабардe (15, стр. 116, рис. 7, 8), в районе Русского Талыша (Ховил и Амарат, 45, рис. 226/2, 4, 5), в немного измененном варианте в Абхазии (21, рис. VII/1, XV /6) и т. д.

Развитие этого типа на Кавказе можно проследить вообщем е позднего, Костроемкого этапа развития Среднекубанского периода начиная приблизительно с середины II тыс. до н. э. вплоть до начала железного века, когда подобная форма в железе изготовлялась уже новым техническим способом ковки металла, подражая этому типу. Питой бронзовый наконечник копья No 40 с замкнутой втулкой, табл. 1. 7, который отличается от описанного выше только тем, что на нижней

части втулки идут кругом два выступающих ребра, представляют форму, характерную в Кахетии. Более точные аналогии Мы находим к югу от Прикубанья, в Закавказье, Мцхете и Самтавро (31, табл. 7; 13, табл. VII; 24, табл. VI). Иессен также считает этот предмет импортированным сюга, из Закавказья (12, сноска на стр. 84). Перечисленные аналогии относятся к концу I тыс. и к первой четверти I тыс. до н. э., но наш экземпляр, судя по его развитой форме, можно датировать скорее началом І тыс. до н. э. Вопрос о происхождении этого типа нельзя считать окончательно решенным. Иессен кавказские экземпляры считает, по всей вероятности, местного происхождения (12, стр. 112); Крупнов из могильника Верхняя Рутха публикует и литейную форму. Кроме этого, нельзя оставлять без внимания от факт, что подобные наконечникІІ копий былII в употреблении в Малой Азии (например, Ализар Хюйюк, 45, рис. 195/11), а также в районе Персидского Талыша (Таш Кепрю, 45, рис. 228) уже в первой половине II тыс. до н. э., что на половину тысячелетия ранее Кавказа.

Бронзовый кинжал No 48, табі. ІІ, 5, отмеченный как прикубанский, по всей вероятностІІ тоже является более южного, закавказского происхождения. Треугольная форма его клинка, орнамент на лезвии, полушаровидное навершие рукоятки спробитым орнаментом — все это характерно для более ожной территории. Такой же техникой былі изготовлены бронзовые мечII подобной формы и украшения, которые чаще всего встречаются в Среднем | Восточном Закавказье и совершенно отсутствуют на Северном Кавказе Западном Закавказье. В противоположность мечам, встречающихся только в богатых могилах, кинжалы являются более частыми в бедных захоронениях. Подобные кинжалы нам известны из могии позднебронзового времени в восточногрузинском Мцхете (23, табл. VI) и среди материалов Арчадзорских курганов (22, стр. 138, рис. 2/11 п стр. 144, рис. 8/1, а также 39, стр. 51, рис. 1а). Эти находки можно датировать началом І тыс. до н. э. Среди относящихся к тому же временII экземпляров мы знаем очень похожий ТIII кинжалов | 113 Азербайджана (28, стр. 15, рис. 3/г). Кинжалы с пробитым орнаментом на рукоятке, обнаруженные при последних раскопках в Мингечауре, отличаются от них тем, что клинок утолщенной своейі частью примыкает к рукоятке (2, стр. 87, рис. 23/14—16).

Мы знаем из района Русского Талыша, 13 Хиверов, одно навершие рукоятKIІ спробітым орнаментом, 113 Редкин Лагеря кинжал с клинком другой формы, но с подобным навершием. Цеффер оба местонахождения датирует концом II тыс. до н. э. (между 1350 и 1000), замечая в связії супоІЯнутым навершием, что он более позднего происхождения (45, рис. 236 /9 и 298/20 и стр. 424). В северных район нах Кавказа такие кинжалы являются довольно редкими. Верхняя часть клинка кинжала, найденного в районе Баксан, который снабжен навершием спробитым орнаментом, напоминает упомянутые мҢнгечаурские экземпляры, но на нем еще Імеется итое украшение (7, табл. 1, p1c. 5). Этот HIIHжат относится к памятникам северокавказского бронзового века в более точном смысле — конец | |начало І тыс. до н. э. Основываясь на этом, наш КІнжал можно датировать концох бронзового века, началом І тыс. до н. э. Относительно нижнего

рубежа бытования таких кинжалов, можно принять во внимание, что в упомянутых Арчадзорских курганах еще совсем отсутствуют железные орудия и оружие, и там не найдено вещей HII ураpтского, ни скифского характера, что указывает на время более раннее, чем VII—VI в. до н. э. В одном конском захоронении могильника Головнино, датируемого VII—VI в., то есть временем приблизительно массового употребления железа, якобы был найден Кинжал такого типа, но по Мнению А. А. Мартиросяна, разрабатывающего материал могильника, Является сомнительным принадлежность этого захоронения к могильнику, поскольку комплекс его находок не выяснен (27, табл. 1, рис. 5 и стр. 75).

Среди спорадических находок имеется три бронзовых топора, которые принадлежат к кругу кобанско-Колхидских топоров: топор

No 41 из Учкулана в Западной Груз11II, табл. 1, 1, корпус которого слегка изогнут, рабочий край сильно расширен, проушное отверстие овальной формы, на обоих сторонах имеется о четыре выступающих ребра, идущих продольно, топор заканчивается молотообразным обухом; топор N2 42 из Владикавказа в Северной Осети отличается от описанного выше тем, что его корпус прямее, лезвие изогнуто сильнее и ассиметрично, а заканчивается он наклонным срезом, таб.1. П, 6. Прикубанский топор No 54 от предыдущих двух топоров отличается тем, что он не плотного литья, а составлен из тонкой бронзовой пластины, внутренняя часть которой заполнена свинцом, табл. II, 3.

В связи с этими топорами, мы должны коснуться вопросов окобанской и колхидской культур. Первые топоры, принадлежащие К этому кругу, были найдены в северо-осетишском верхнекобанско могильнике в 70-ые годы прошлого столетия. Могильник содержал материал, очень интересный с нескольких точек зрения. Он вызвал всеобщий интерес, и в конце столетия раскопки здесь продолжались вестись все в более расширенных масштабах. Значительную часть найденного материала опубликовал Вирхов (48), Шантр (36) и Уварова (34). Поскольку топоры такого типа были обнаружены впервые здесь, их назавли «Кобанскими топорами». По мере роста интереса к кавказским древностям, открывались все новые и новые могИЛЬНИКИ и все больше и больше находки подобного характера обнаруживались и в Западной Грузии, и представлялось так, что материал кобанской культуры представлен в Западной Грузии и Абхазии в большей мере, чем в Осетии, поэтому центры кобанской культуры стали искать в Западной Грузии. Иессен в работе о древне-кавказской металлообработке материал из Западного Закавказья уже делит на две группы, Одна из которой характерна только для этой территории, а другая и Для кобанской культуры. В отношении бронзового века он придает решающее значение западнозакавказской металлообработке (9, стр. 130 и сл.). И. И. Мещанинов установил понятие западногрузинской «Колхидской» культуры, на территории которой, по его мнению, ІІ следует искать центр кобанской культуры. Затем некоторые исследователи (среди них и Куфтин), сделали попытку упразднить термин «кобанской» ку:Iьтуры. Но в ходе новых археологических исследоваНИЙ на Кавказе стало ясным (и этого неніңЯ сейчас придерживается большая часть исследователей), что вопреки многІІІ чертам кобанская иколХІІдская культуры не являIOтся тождественцным. В Западной Грузии был другим погребальный ритуал и отсутствуют большие орнаментированные булавки, поясные пряжкі, характерные для кобанской культуры, и фибулы яв, Iяются довольно редкими. Зато на Северном Кавказе отсутствуют бронзовые мотыги, некоторые топоры и т. д. Материал двух культур походит друг на друга больше всего в предметах вооружения, в топорах и кинкалах. Экономическая основа двух культур, по всей вероятност ІІ так же была отличной: на Северном Кавказе господствовало скотоводство и на рубеже II и I тыс. до н. э. сталII Hнтенсивно использоваться высокогорные пастбища. ВКолхиде, в противоположность этому, основой хозяйственной жизни являлось земледелие.

Родство, которое можно наблюдать в памятниках этих территорий соответствует пдревней Языковой общности местных племен. Племена, жившие в районах рек Терек, Кубань и Ронії примерно до середины 1 тыс. до н. э. сохраняли свою принадлежность к одной языковой семь. Три большие позднебронзовые культуры, которые расцвели здесь около начала I тыс. до н. э.: прикубанская, кобанская иколхидская, разЛичаемы | на основании новых результатов в области антропологии (1, стр. 361).

Распространение бронзовых топоров, характерных для колхидской культуры, на территории нобанской культуры, снекоторыми отчительными чертами, объяснялось теснейiШІМІІ связЯМII этих двух культур. Принимая во внимание их происхождение, лучше эти типы Топоров, по мнению О. М. Джапаридзе, называть вместо «Кобанских» «Колхидскими».

Разные варианты колхидо-кобанских топоров несколько исследователей разделили с типологической точки зрения. Так Вирхов (48, стр. 81 и сл.), Шантр (36, стр. 42 и сл.), Уварова (34, стр. 14 и сл.), Ганчар (36) и в последнее время Джапаридзе (47) составили типологические таблицы. Из них классификация Уваровой была самой распространенной до недавнего прошлого. Уварова выделила б типов топоров, но среди них 2-2 по форме были совершенно одинаковыми, отличaсь друг от друга только размерами. Новое исследование Джапаридзе, кроме того, что он естественно, опирается на более богатый материал, представляется наиболее систематическим и обусловленным 11з всех классификаций.

Местонахождение топора No 41 — Учкулан — лежит в районе верхнего течения р. Кубани, но находится близко к территории распространения кобанской и колхидской культур. По разделению Уваровой, топор относится к широко распространенному типу «В» кобанских топоров, а по разделению Джапаридзе, его можно причислить к типу ІІ. По мнению Иессена они представляют особый вариант и их можно тесно связать стопорами гилянских и агурских находок области верхней Кубани и пицундских находок на побережье Черного моря. Эти последние отличаются от прикубанских экземпляров только тем, что проушное отверстие у них круглое, а не овальное. Основываясь на этом, Иессен с ТІПологической точки зрения считает Пицундские экземпляры более ранними, чем упомянутые прикубанские. По его мнению, эTІІ топоры можно назвать верхнекубанскими,

т. к. вопреки тому, что с одной стороны они отличаются друг от друга, с другой, много общих черт связывает их скобанскими, они отличаются от других групп кавказских топоров. По главным их деталям он эти топоры причислил к типу І кобанских топоров, связав теснее с группой «Д» Уваровой, в некоторых случаях с ее группой «В». По его Мнению, можно предполагать, что прикубанские топоры были изготовлены на месте, но ранние экземпляры также встречаются западнее от верхнего Прикубанья. (12, стр. 103 и сл.) Все перечисленные находки принадлежат к позднекубанской группе и относятся ко времени около 1000 г. до н. э. (Самая старшая из них — Пицундская находка); верхняя граница времени — 8—7 в. до н. э.

Крупнов считает самым характерным для прикубанской культуры другой тип Топоров с более изогнутым корпусом, ТІНІ «Д» по Уваровой. По его мнению, топоры типа «В» и «Б» занимают переходное место между прикубанским типом «А» и «Д» (15 стр. 97). Наш топор действительно в меньшей степенII отличается от типа «В» и «Б», чем от некоторых параллелей, публикуемых Иессеном. Вообще этот тип встречается в нескольких вариантах не только на территории распространения прикубанской икобанской культур, но и в Колхиде, что означает, что он характерен не только для этих культур.

Литейная форма, служившая для изготовления более раннего варианта этого типа топоров, хранится в Майкопском музее (12, стр. 103, рис. 35), однако подобные литейные формы нам известны низ Северной Осетии (16, стр. 63, рис. 22). Эту последнюю находку Иессен относит ко второй стадии северокавказского бронзового века, однако по мнению Крупного и Куфтина, они ни в коем случае не могут быть древнее рубежа II и I тыс. до н. э. ІІ являются самыми близкими предшественниками кобанских топоров. Опитейной форме, служившей для изготовления второго типа, упоминает еще Джапаридзе из Мцхета (юго-западная Грузия) (4, стр. 287).

Упомянутый тип топоров хорошо известен, кроме Прикубанья и Западной Грузі, в Кабарде (например, 6 штук 13 Жемталы и Нальчика. 7, табл. 1, рис. 1; 15, стр. 111, рис. 27 (и из Абхазии (24, табл. X, 1, табл. XIII, 1, 2), из Мергелии и Сванетии, и является особенно частым, главным образом, в северных районах Колхиды. Из всех колхидо-Кобанских топоров этот тип меньше всего орнаментирован, и на многих экземплярах видны сильные следы употребления. Значит такие топоры могли употребляться как орудия труда, и этIII объясняется широкая, сравнительно с другими, распространяемотсь их в различных районах Кавказа.

Топор No 42 представляет тип «Г» Уваровой или I тип, по Джапаридзе, который был распространен, главным образом, в Западной Грузии. Он является довольно частым в Абхазии : А. Л. Лукин публикует подобные экземпляры из поселка Аагста, Гудаутского района, а также из деревен КуланурҳВII и Отхара (24, табл. II, 1—3, табл. X, 2 и стр. 53, рис. 4), Иващенко упоминает о таком типе нз Эшери (41, стр. 105, рис. 21); этот тип нам известен низ Кабарды (11, табл. п, рис. 2/a, B и 15, стр. 87 рис. 2013). Литейные формы, служившие для изготовления топоров такого типа был найдены в дер. ТагII.1оны в Грузни (4, стр. 287). На высокую степень развития металлообработки

указывает сложный геометрический орнамент с изображениями жIIвотных на этих топорах. Орнамент чаще всего сделан насечками, но встречается и инкрустация железом. Это особенно часто у рассматрийваемого I типа.

Прикубанский топор No 54 сохранился во фрагменте, так что от него имеется примерно половина, в результате чего нельзя точно определить его принадлежность к какому-либо типу. Его лезвие Изогнуто гораздо меньше, чем у предыдущего, а выделка корпуса напоминает больше всего сочинский экземпляр, опубликованный Иессеном (12, стр. 80, рис. 1) или вариант типа I, по Джапаридзе. Этот экземпляр вообщем технически совершенно отличается от остальных, поскольку он изготовлен не сплошным Литьем, а его форму определяет только тонкая бронзовая пластина, внутреннюю часть которой заполняет свинец. Колхидский или кобанский топор подобной выделк мне не известен из специальной литературы. Тонкость бронзовой пластины (1—1,5 мм) делает совершенно невероятным, что эTIIM топором пользовались как орудием труда. Колхидо-кобанские топоры в большинстве случаев использовались как боевое оружие, но почти все ТИПЫ МОЖНО найти в более грубой и массивной Выделке, ОНІІ служи.ІІ орудиями труда. Кроме того на некоторых топорах нельзя найти никаких следов употребления и их лезвие не является тупым, именно на них то II часты орнаменты насечкамII II инкрустацией. Они могли служить в качестве или парадных топоров или явля.ись культовымІІ предметами, которые клались в могилу.

В вопросе о возникновениII кобанской культуры существовали довольно большие разногласия среди различных исследователей, II они до сегодняшнего дня не могут придти к общему мнению. Вирхов датирует кобанский могильник XI-X вв. до н. э. (48, стр 124), IIlантр ставил его в параллель с европейским ранним железных веком (36, стр. 187), Толстой и Кондаков снизилІІ его границу до I столетия до н. э. (33, том II, стр. 109). Позднее однако установилась датировка, колеблющаяся в более узких пределах : Тальгрен, Ганчар, Иессен все датируют могильник временем между концом II и началом І тыс. до н. э. В последнее время Крупнов в обобщающем труде датирует кобанскую культуру временем между XI и VII в. до н. э., включая сюда весь VII век, почти до VI века (17, стр. 82).

Большая часть исследователей согласна в том, что кобанскую культуру следует датировать рубежом II и I тыс. до н. э., иколхидскую культуру считают синхронной ей. Для более точной датировки колхидской культуры мы пока располагаем немногимII данными, которые могли бы быть хорошо используемы, поскольку материальные памятники западногрузинской культуры мы знаем большей частью по спорадическим находкам. Хорошую опорную точку может нам дать колхидский топор, обнаруженный в захоронени11 Бешташенского могильника, принадлежащий к I типу по разделеню Джапаридзе. Начальная дата этого могІІ, ІьнӀӀка определяется КуфтІІным XII-XI Вв. до н. э. (21, стр. 68 и сл.); по мнению Шеффера, он существовал между 1300-1100 вв. до н. э. (45, стр. 271 прис. 280/1). В ходе работ Мцхетской археологической экспедиції в захоронениях Caмтaврского Могильника так же было найдено три топора Колхидского типа. Те за

хоронения, в которых были обнаружены топоры I и II типов, Джапаридзе датирует XII в. до н. э., а Т. А. Ломтатидзе в своей новой работе о Мцхетских раскопках упоминает их среди материалов, относяЩхся к первой половине I тыс. до н. э. (23, стр. 55 и табл. VIII). Обнаруженный топор II Tпа определенно происходит из более позднего захоронения, так как число железных находок в этой могиле превышает бронзовые. Относительно нізшей даты колхидской культуры еще существует некоторое разногласие между отдельными исследователям : КуфтИн время расцвета Колхидской культуры датирует VIII веком (21, стр. 52); однако по мнению Джапаридзе, VIII век означает конец колхидской культуры и не ее расцвет, после чего в материалах уже доминируют железные вещи.

На основании вышесказанного, наш топор No 41 можно датировать скорее всего среднІІм этапом позднекубанской культуры (XI— VII в. до н. э.), а топор No 42 — первой четвертью I тыс. до н. э.Топор

No 54 можно отнести приблизительно крубежу ІІ и І тыс. до н. з. Вследствие фрагментарного состояния точнее установить датировку нельзя, хотя его сходство ссочинскимII экземплярами скорее указывает на более раннее бытованне.

В связи с Колхидо-кобанскимІІ топорамII следует отметить также, что онII местного, кавказского происхождения II их прототипы мы должны искать средII более древних каменных и медных топоров. Каменные топоры «Пятигорского» типа были очень распространенными на Северном Кавказе в птыс. вплоть до времени кобанской культуры. Гончар считает их прототипам ІІ колХІндо-кобанских топоров (38, стр. 19). По мнению Джапаридзе, колхидские топоры возникли гораздо южнее каменные топоры «Пятигорского» типа могли служить прототипами только бронзовым топорам типа «Д» Уваровой, распространенным лишь на Северном Кавказе, и являющимся почти неизвестными в Грузии (4, стр. 290). Куфтин также стремился найти прототип колхидских топоров позднебронзового века южнее, в Колхиде, в одной группе ранних медных топоров, которые всех ближе к колхидским топорам I типа. Г. К. Ниорадзе видит прототип колхидских топоров в бронзовых топорах, обнаруженных в Квишари, в Западной Грузии, сделанных специально для погребальных целей (29, стр. 186). Вопрос нельзя считать еще разрешенным, но указанные мнения, по всей вероятности, являются обоснованными, поскольку топоры, которые относятся к середине II тыс. до н. э., показывают определенные родственные черты с колхидскими топорами.

Следует отметить также, что с появлением железа на Кавказе не прекращается употребление колхидо-кобанских бронзовых топоров. На это указывает, между прочим, присутствие железных топоров типа «Б» І «Г», по Уваровой, в могильнике Верхняя Рутха на Северном

Кавказе (19, стр. 102, рис. 43/1, 2).

В связи с находками, относящимися примерно к концу II— началу I тыс. до н. э., следует еще отметить что в то время расцветает северокавказский бронзовый век, вузком смысле слова, который характеризуется господством патриархального строя. В этот период в северных районах Кавказа можно наблюдать расцвет трех больших культур: от истоков Кубані до побережья Черного моря —

прикубанская культура, в центральных районах Северного Кавказа

— кобанская культура и на территории Дагестана — каякeнто-хорочаевская культура. Сприкубанской икобанской культурой находilлась в самой теснейшей связи колхидская культура, расцветшая в областях к югу от них.

В связи с бронзовым псалием N 45, таб.. ПП, рис. 3, якратко отмечу, что после работ Галлуса-Хорвата (37) и Е. Харматта (40), В последнее время Иессен в обширной работе исследует доскифские удила. В этой статье наш экземпляр он причисляет к поздней группе псалий II типа и сравнивает его спеалиЯМІІ Іодобной формы из Ростова и Якабходи. В ростовском материале был найден подобный псали вместе судилами II (более позднего) типа. Такие находки уздечек, когда узды II типа встречаются вместе спеалиями более архаического типа, Иессен относит к концу или ко второй половине VI века до н. э. (10, стр. 90 и сл.).

Кболее позднем у сармато-аланскому времени относятся зеркала No 55-58. Относящимися сюда проблемами я занимался в другой статье (35, стр. 328—329).

в кавказском спорадическом материале колекцин Зичи богато представлены римские вещи императорского периода (фибулы, светильНики, ручки от сосудов и т. д.), а также памятники раннего средневековья (пряжки, железные стремена, узды и т. д. (44, табл. VIII—XI). Из них я рассмотрю только стеклянные чаши. Чаша полушаровидной формы, украшенная заполированным кругами No 178, табл. 1, 4, происходит из Хунзака в Дагестане, а чаша No 179 — из Прикубанья, табл. 1, б. Такие стеклянные изделия в первой половине I тыс. распространились по всей Европе, но особенно известны в Гали и Прирейнских провинций. Их находки в Северной и Восточной Европе дают нам указания о тогдашних торговых связях. Исследователи счIIтапот вообще чаши полушаровидной формы продукцией галло-прирейнских мастерских. Стеклянная чаша, соверменно сходная с чашей N 178 была обнаружена недавно во время раскопок городища Судагылан в Азербайджане, в культурном слое, датированном I—III в. н. э. (3, стр. 131, рис. 59 15). В последнее время Е. А. Сымонович опубліковал находки стеклянных сосудов из одного нижнеднепровского Іогильника, среди которых форма одной чащи соответствует нашему экземпляру, орнамент отличается тем, что заполированные эллипсы помеццены в треугольных площадках, сделанных двумя линиями. То захоронение, в котором была обнаружена чаша, автором датируется II—V в. н. э., II в противоположность северо-западному торговому пути, идущему через Балтику, как предполагал раньше, автор нахоДІт более вероятным, что эти стеклянные изделия попали на Восток более южными путями, через Силезию и Паннонию (32, стр. 23, рис. 4-9 стр. 28 -30)